Еда — самая первая метафора любви, самые первые отношения, которые строит родившийся человек.

Книга «Интуитивное питание» Светланы Бронниковой

Булимия: страдания и исцеление

В моей жизни случались такие ужины в ресторанах, когда люди не хотели, чтобы я уходила, ужины, на которых мне хотелось быть, но которые были для меня слишком большим напряжением, я не могла расслабиться и поэтому я ела слишком много. Или я ела слишком много и не могла расслабиться из-за того, что мне не хотелось уходить, но я не знала, как остаться. Я совершала ошибки, за которые не могла себя простить, и уходила, чтобы хоть как-то исправить вечер. Но чаще всего я просто не выходила из дома. Своим мучениям я предавалась именно там: дома мне не приходилось притворяться, что еда не беспощадна, что употребление пищи для меня не настолько важно, чтобы буквально поглотить меня. Только дома я могла позаботиться и о хлебе насущном, и об утешении. Я наполняла своё тело тем, что никто больше не мог мне дать, а потом восставала против этой власти. Ничто не могло меня остановить в моей жажде потреблять пищу, а потом избавляться от неё – иллюзия экономности, мой секретный способ, позволяющая хоть немного держать себя в руках.

Секретность была для меня обычным делом. Мне нужна была мать – это тоже был секрет. Я просто хотела, чтобы она у меня была. Я поднимала взгляд к небесам, в недружелюбную бездну. Она нужна мне. «Нет.» Когда она у меня будет? «Никогда.» Она умерла, когда мне было шесть, в день такой же огромный и пустой, как облако, плывущее по небу, непонятно чем влекомое. Некому было сказать мне кричать или броситься к ней всем телом, так резко, чтобы разбиться на части. Никто не сказал: «Дана, твой брат в одиннадцать услышит по радио песню «Ничто не сравнится с тобой» и вспомнит о ней, и он будет прав.» Или: «Глупая, просто так кончается детство, твоя мама будет жить вечно, ты ещё слишком мала, чтобы это понять, но представь себе солнце, представь, как оно далеко. Она будет во много раз дальше, чем солнце, это просто бесконечное расстояние. И это почти то расстояние, с которого другие люди тоже будут пытаться полюбить тебя, потому что ты пойдёшь в мир, зажав в руке её имя, изломанное стратосферой, разыскивая её там, куда не доходит свет солнца.» Но они не могли этого сказать, а я не знала, насколько далеко находится солнце.

Тоска по матери была беззвучной, бессловесной, она жила в боли моего тела. В старших классах мой позвоночник скручивался и изгибался, увлекая за собой грудную клетку. Моего «я» не было, только мышцы и кости толкали друг друга в непрекращающейся борьбе, а я всё пыталась их унять, но безуспешно: каждая минута моей жизни была неудачной попыткой собрать своё тело. Я встретила юность со сколиозом и вступила в пору полового созревания, терзаемая глубоким стыдом. Я не понимала, что происходит, я знала только, что это жуткая катастрофа. Кожа покрылась огромными прыщами, началось першение в горле, на лице появились нервные тики. У меня развивались компульсивные привычки, корень которых таился в страхе, что бог накажет меня и мою семью, если я не исполню его требований. Я надевала на себя маски, которые позволяли чувствовать себя в безопасности. Внутри я испытывала полное опустошение, а все вокруг считали меня странной.

Большую часть детства у нас с сестрой была одна комната на двоих; к старшим классам мы стали диаметрально противоположными карикатурами друг на друга. Её рубашки были рассортированы по длине рукава и в соответствии с цветовым кругом. Её домашнее задание было всегда выполнено в срок, её кожа была чистой и свежей, без малейшей красноты, без единого прыщика, всё её тело казалось мне длинным и аккуратно выглаженным, словно ленточка. А в противоположном конце комнаты обитала я, со своей возмутительной кожей, со своим вывернутым телом, которое казалось неуправляемым. Его будто скомкали и швырнули, как кучу одежды на моей половине пола. Моё домашнее задание представляло собой стопку бумаги, которая валялась в школьном шкафчике, и больше была похожа на гору мусора, обладающую сознанием. Мы с сестрой были парадоксом, мы отталкивали друг друга всё дальше и дальше по углам нашей общей боли.

В шестнадцать лет в доме остались только я и отец. Я начала сильно ограничивать себя в пище и терять вес, а когда голод вернулся с новой силой, пришла булимия. Булимия была идеальным болеутоляющим, жизненно необходимым избавлением, пространством, где можно было насладиться сытостью и сладостью и забыться, не лишая себя при этом призовой ленточки. Я тайком проносила в комнату высококалорийные кушанья, принимала дозу порочного удовольствия – и все дневные стрессы забывались. Через полчаса я делала музыку погромче, вычищала из себя всё чужеродное, сливала в туалете и некоторое время наслаждалась пустотой.

В последующие недели мой ритуал перешёл в безрассудство. Булимия возобладала, я уже не могла удержаться от обжорства, даже если у меня не было возможности очистить желудок. Когда отец обо всём узнал, он поднялся наверх, в мою ванную, где он делал ремонт, где когда-то уложил собственноручно вырезанные плиточки в виде сердечек – по одному для каждой из трёх своих дочерей. Как он, должно быть, был расстроен, вероятно, даже больше, чем я. Он обещал маме, что с нами будет всё в порядке, он отдавал нам всего себя, а мне всё было недостаточно. Как больно было, что после всех его усилий, после разговоров о том, что такое хорошо и что такое плохо, какое поведение правильно, а какое неприемлемо, после того, как я кивала и соглашалась, оказалось, что я на самом деле его не слушала. Он сказал, что я изрыгаю содержимое своего желудка на могилу матери. Это была его единственная пуля, единственный выстрел во врага, от которого он пытался меня спасти. Я попросила прощения и научилась лучше скрывать следы своего преступления. Наверное, он тоже чему-то научился. Как он мог вернуться назад безоружным, с одной лишь смелостью? Матери не было, пища стала мне матерью, новая мать ещё не появилась – она пришла позже, когда мне уже стукнуло тридцать, и только тогда я смогла ощутить в себе её нежность.

Нарушения пищевого поведения очень коварны. Они – оружие против гармонии. Они создают такой всеобъемлющий, затягивающий паттерн, что бывает просто невозможно увидеть выход из порочного круга. Их часто принимают за порождение безвольности и лени. На самом деле, нарушения пищевого поведения – это просто отдушины, которые позволяют ощутить себя в безопасности, когда вокруг такой опасный мир. Моя булимия была, как мне казалось, единственным выходом, который я способна была придумать в ответ на ощущение собственной неполноценности, которое то и дело появлялось в течение дня, в течение всей жизни. Я не была плохой или безвольной, я просто была напугана, мне нужно было убежище, чтобы выжить. Я настолько устала от физической и эмоциональной боли, которая казалась неотделимой от меня, что не верила в избавление.

Зависимости процветают там, где есть страх и проблемы с самооценкой, ущемление нашего «я» приводит к тому, что мы начинаем действовать из неуверенности или скрытности. Мы отчаянно ищем безопасность, надёжную почву, но испытываем трудности с установлением контакта – только с нашими зависимостями у нас прекрасный контакт. Зависимость имеет дело с недоразвитым, ущербным представлением о том, кем мы являемся. Она бередит наши раны, ворошит наше искалеченное детство, которое говорит нам, что у нас недостаточно силы или слабости, которые требуются для того, чтобы всё изменить, чтобы решиться выяснить, чего мы на самом деле хотим, чтобы доверять себе достаточно сильно для готовности отвечать за свои истинные желания. Впрочем, хорошо это или плохо, но избежать ответственности всё равно не получится. Мы используем наши зависимости, чтобы оставаться в безопасности, спрятаться от ощущения нашей незначительности, отдалить взросление, уйти от ужаса свободы, избежать необходимости постоять за себя, избежать расплаты. Всему есть цена и всегда приходится платить, явно или незаметно.

Булимия была моим страданием, в течение пятнадцати лет у меня также периодически возникали другие нарушения пищевого поведения. Исцеление от пищевой зависимости и сложностей с восприятием образа своего тела даёт мне ощущение, будто я вырвалась из заточения, в котором меня держали с двенадцати лет, постоянно промывая мозги. В некотором смысле, это заточение сохранило меня. Я испытываю невероятную благодарность и постоянное благоговение. Каждый новый день учит меня взаимодействовать с жизнью за пределами этой защитной оболочки. Я отслеживаю действия, которые поддерживают ложное чувство контроля, и освобождаю место смирению. Я отмечаю линии поведения, которые упорядочивают ощущения безопасности и незначительности, и с каждым разом нахожу в себе немножко больше смелости для развития. Когда я сужу о себе и о других, я не забываю, что все эти суждения рождаются из тех крупиц от общей картины, которые позволяет мне увидеть моя реальность, и я раскрываю свой разум, чтобы смотреть как можно шире.

Несмотря на моё горячее желание, я очень долго не могла отказаться от того, что давала мне булимия; я пыталась, но всякий раз терпела неудачу. Моё исцеление было сложным и сильно переплеталось с образом жизни при булимии. Шесть лет назад я получила сообщение от знакомой, с которой училась на курсах актёрского мастерства, которая спрашивала, не хочу ли я посидеть с ребёнком её подруги Фрэнки, тоже актрисы. Мне было неприятно получить письмо от человека, который искал в моём лице няню. Я хотела получать письма, имеющие отношение к актёрской карьере, я хотела, чтобы меня воспринимали как актрису. Тем не менее, я взялась посидеть с ребёнком. Тогда я ещё не знала, как сильно мне поможет появление Фрэнки в моей жизни. Я подумать не могла, что она введёт меня в семью, где я буду работать няней, что благодарность членов этой семьи и их вера в меня постепенно спасут меня. Или что в их доме я научусь играть на пианино. Я не знала, что отношения с их детьми заставят меня пересмотреть свои взгляды на то, что значит по-настоящему кого-то любить. Тогда мне просто хотелось попасть в мир шоу-бизнеса. Я хотела, чтобы шоу-бизнес принял меня благодаря тому, чего я сама в себе не принимала, и тогда я смогла бы привязать своё сердце к стрелке его часов и наконец-то расслабиться, наблюдая, как оно бьётся в такт времени.

Как-то вечером, около полутора лет назад, мне пришло смс-сообщение от моей подруги Эмили, с которой мы когда-то вместе играли в группе. Эмили спрашивала, не хочу ли я приехать к ней, чтобы вместе поиграть и попеть. В тот вечер мне очень хотелось наесться от души, но я приняла приглашение. Мы играли и писали песни несколько недель подряд, потом нашли барабанщика по имени Сет. Как-то вечером я поехала к нему домой, чтобы записать вокальную партию, мы разговорились и не могли остановиться несколько часов. Через пару дней я поцеловала его, когда мы сидели в баре французского ресторана, и мы начали встречаться. Ни группа, ни наши отношения с Сетом долго не продержались, но за те два или три месяца моя связь с едой, которая раньше казалась мне нерушимой, начала замещаться музыкой и душевной близостью, которую я испытала с Сетом. Он видел мою чистую суть, и он видел мой страх. Я ощутила себя понятой, и это обнаружило во мне уязвимость, которой я никогда не чувствовала раньше, когда встречалась с другими мужчинами. Его восприимчивость создала для меня безопасное пространство, которое не было булимией. И хотя нашим романтическим отношениям не суждено было продлиться долго, нежность Сета навсегда останется частью того, что подразумевают люди, когда говорят, что знают меня. Конечно, я не могла всего этого ожидать. Тогда я просто приехала к Эмили, потому что очень люблю петь, эта любовь у меня от отца.

Борьба с булимией была только частью процесса. Нужно было что-то делать с моей зависимостью от еды, этой проблемой я занималась ещё более пятнадцати месяцев, постепенно укрепляясь в намерении быть терпеливой и относиться к себе с состраданием. Я тихо вернулась к своему телу, которое я покинула много лет назад, начала прислушиваться к его нуждам, и вместе мы снова начали дышать. «Мир невозможно удержать силой. Его можно лишь достичь пониманием.» — Альберт Эйнштейн.

Истинное исцеление происходит медленно и развивается по нарастающей, этот процесс для каждого выглядит по-разному, но, наверное, всё всегда начинается с желания. Вот что я могу сказать из собственного опыта: верьте в чудеса. Наше бытие непостижимо. Наши возможности полны тайн и удивительных сюрпризов, а наша привязанность к контролю — нет. Прорубите дверцу, чтобы к вам могли прийти правильные люди, которые будут знать о ваших слабостях и неудачах, но всё равно любить вас. Сами будьте таким человеком. Любите эту дверцу, как своего ребёнка. Пусть она станет для вас тем окошком, которая позволяет вам выглядывать в мир и придумывать что-то новое. Будьте внимательны: однажды вы ступите на неизведанный путь, который приведёт вас в более счастливое место. Вы уже на этом пути.

В итоге приходит вера. Альберт Эйнштейн сказал: «Ученый наделен чувством универсальной причинности. Будущее для него ни на йоту не менее необходимо и определенно, чем прошлое… Его религиозное чувство принимает форму восторженного изумления перед гармонией естественных законов природы, которое приоткрывается в разуме такого уровня, что по сравнению с ним все систематическое мышление и действия земных созданий – лишь слабое отражение.» Иногда вера будет казаться ложью. Будет казаться, что вера предназначена для кого-то другого, надежда, которую она даёт, будет невыносима. Возможно, вы будете сердиться, когда вера приведёт вас не туда, куда вы планировали идти. Но всё это не имеет значения: вы зовёте – и она приходит, терпеливая, изобретательная, строгая, часть вас, открывающая, кто вы есть на самом деле.

Я всего лишь микромир в нашем огромном обществе. Во мне пульсируют болезнь и борьба, я цепляюсь за образ благополучия, перебинтовываю раны, придумываю отвлекающие приёмы – всё, что угодно, лишь бы продолжать жить знакомой жизнью и не сталкиваться лицом к лицу с собственной человечностью. Страна без матери, живущая в патриархальности, унаследованной от другого времени. Маниакально-депрессивная из-за разбазаривания своей силы и святости на вещи и людей вне наших границ, восполняющая их через эксплуатацию всего, что попадает в зону нашего контроля. Деструктивная, ослеплённая страхом, отчаянно пытающаяся залечить свои раны, унаследованные от прошлых поколений. Но самое главное – день за днём создающая пространство для выживания любви.

Перевод — Марина Нестругина, Центр Интуитивного питания IntuEat ©
_______________
Если вы боретесь с расстройством пищевого поведения, позвоните в наш Центр Интуитивного питания IntuEat по телефону +7 (499) 390-85-95.
Мы принимаем участников в групповой модуль обучения навыкам эмоциональной регуляции для страдающих булимией.

Поделиться

3 комментария на «“Булимия: страдания и исцеление”»

  1. Алена Прусакова:

    Как же все-таки важно, чтобы рядом были родные и поддерживающие люди… И как жаль, что часто этого не бывает в нужный момент…

  2. Ksenia Syrokvashina:

    Замечательная статья, в которой видно, насколько важными становятся
    социальные сравнения в генезе пищевых расстройств, особенно по
    нисходящей («я хуже, чем она»).

  3. Екатерина Тетерникова:

    В очередной раз становится понятно, что еда это не про еду, что при РПП еда становится чем-то больше чем просто источником энергии, что она может быть использована, как наказание, так и как награда, может быть другом и опорой, заменяет близких людей, а может не давать им появиться в жизни. И тогда становится понятно, что причина гораздо глубже и справиться с РПП можно только рассматривая всю личность целиком, все сферы жизни, важно понимать чего не хватает, и что с помощью еды компенсируется.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *